ГлавнаяНовостиНовости библиотек
Мадам Ярцева. Как роковая красотка Зоя стала расчетливым разведчиком
«Арт-Минск» шагает по столице! Дошел и до «алмаза»

Как понять Серебряный век?

Как понять Серебряный век?
Другие новости

Десять мемуаров, которые помогут понять эпоху Блока и Дягилева лучше, чем сто литературоведческих статей.

Владислав Ходасевич «Некрополь»

Ходасевича «Некрополь»Мемуары Владислава Ходасевича «Некрополь» как нельзя лучше подходят для первого ознакомления с культурой Серебряного века. Выверенный баланс между выбранными персонажами, событийной логикой, четкостью наблюдений и честность изложения позволяют назвать их своеобразным учебником по эпохе начала ХХ века. Вместе с тем Владислава Ходасевича справедливо называют очень желчным человеком: жесткие характеристики, на которые он не скупится, сперва потрясают («Из жизни своей она [Нина Петровская] воистину сделала бесконечный трепет, из творчества – ничего»; «Он [Брюсов] не любил людей, потому что прежде всего не уважал их»; «Только с началом войны, когда Муни уехал, я стал понемногу освобождаться из-под его тирании»; «История Есенина есть история заблуждений» и так далее), но к концу эссе становится очевидно, что сложно найти более точное определение для жизни этих героев, чем в «Некрополе».

В главе о Горьком Ходасевич вспоминает диалог, состоявшийся после прочтения эссе о Брюсове:

«Жестоко вы написали, но – превосходно. Когда я помру, напишите, пожалуйста, обо мне.
– Хорошо, Алексей Максимович.
– Не забудете?
– Не забуду».

Этот эпизод мог бы быть эпиграфом ко всей книге Ходасевича в целом. Его героями стали не просто центральные фигуры русского модернизма, но личности сильные, по-своему противоречивые и, конечно, трагические: Брюсов, Блок, Гумилёв, Сологуб, Горький и другие. Собранные вместе, они показывают, какую трагедию пережила русская культура с уходом их и их эпохи.

Георгий Иванов. «Петербургские зимы», «Китайские тени»

Георгий ИвановКогда разворачивались основные события Серебряного века, Георгий Иванов, молодой поэт, пробующий свой талант в разных литературных школах, был мало заметен. Уехав после революции в эмиграцию и написав там свои «Петербургские зимы», Иванов, как полагала Ахматова, отомстил своим прежним обидчикам, а заодно и прошлым друзьям (Осипу Мандельштаму, Михаилу Кузмину, Всеволоду Шилейко, Игорю Северянину, Борису Пронину и другим). История и быт легендарного артистического кабаре «Бродячая собака», например, у Иванова описаны следующим образом:

«“Собака” – был маленький подвал, устроенный на медные гроши – двадцатипятирублевки, собранные по знакомым. В нем становилось тесно, если собиралось человек сорок, и нельзя было повернуться, если приходило шестьдесят. Программы не было – Пронин устраивал все на авось. – “Федя (т. е. Шаляпин) обещал прийти и спеть... Если же Шаляпин не придет, то... заставим Мушку (дворняжку Пронина) танцевать кадриль... вообще, «наворотим» чего-нибудь...” – В главной зале стояли колченогие столы и соломенные табуретки, прислуги не было – за едой и вином посетители сами отправлялись в буфет. <...> Словом, в “Собаке” Вере Александровне делать было нечего. Попытавшись неудачно ввести какие-то элегантные новшества, перессорившись со всеми, кто носил почетное звание “друга Бродячей собаки”, и поскучав в слишком скромной для себя и своих парижских туалетов роли, она, по выражению Пронина, решила “скрутить шею собачке”».

Воспоминания Иванова – большая проблема: с одной стороны, принимая во внимание большое количество исторических несоответствий (не раз становившихся темами чуть ли не отдельных конференций), стоит с досадой изгнать их из списка достойного чтения о Серебряном веке, с другой – именно эти несносные воспоминания настолько органично вписались в круг чтения как их современников, так и наших, что, вопреки всему сказанному, они имеют полное право быть упомянутыми и здесь. Прочитать их надо уже только затем, чтобы потом с чувством полной ответственности можно было закатывать глаза и произносить с ахматовской интонацией: «Эти смрадные “мемуары” Георгия Иванова!» Если же постараться быть еще более объективным, то стоит также заметить, что не так в этих мемуарах все и плохо. Например, сама атмосфера эпохи умело передана автором.

Ирина Одоевцева. «На берегах Невы»

Ирина Одоевцева «На берегах Невы»Как-то у Одоевцевой, уже вернувшейся из эмиграции (92-летняя вдова Георгия Иванова приехала в Ленинград в 1987 году, за три года до смерти), спросили, чего она хочет больше всего. «Славы!» – почти сразу же ответила поэтесса. Дилогия «На берегах Невы» и «На берегах Сены» была признана читателями и принесла ей больше славы, чем все стихи. Она начинает свой рассказ уже с излета Серебряного века, с последних «сумерек свободы». Здесь Одоевцева, молодая ученица Гумилева (что она неоднократно подчеркивает), почти ежедневно и в самых неожиданных ситуациях становится неожиданной собеседницей мэтров Серебряного века или свидетельницей значимых его событий: при ней Мандельштам сочиняет «Я слово позабыл, что я хотел сказать...», Гумилёв прячет деньги (видимо, присланные ему тайной антисоветской организацией), а на скамейке Летнего сада Андрей Белый раскрывает ей свою душу:

«– Здравствуйте, Борис Николаевич! – И, сознавая, что гибну, прибавляю еще громче: – Простите ради бога. Я сейчас, сейчас уйду. Совсем уйду.
Он взмахивает руками, взлетает, и вот он уже стоит передо мной и крепко держит меня за локоть.
– Нет, нет, не уходите, – почти кричит он. – Не пущу.
<...> Я сажусь на край скамьи, подальше от него, чтобы не мешать беспрерывному движению его рук. Это какой-то танец на месте, разворачивающийся на скамейке на расстоянии аршина от меня, – необычайно грациозный танец. Неужели все это для меня одной? Ведь я – единственная зрительница этого балета, этого “небесного чистописания” его рук. <...> Но ему – я это помню – нет дела до меня. Я только повод для его прорвавшегося наконец наружу внутреннего монолога. И он говорит, говорит...»

Бенедикт Лившиц. «Полутороглазый стрелец»

Бенедикт Лившиц «Полутороглазый стрелец»Лившиц – кубофутурист, основатель футуристического общества «Гилея», соратник Бурлюков, Хлебникова и Маяковского и один из самых проницательных свидетелей беспокойного периода становления русского авангарда. Выступления футуристов, выставки «Бубнового валета» и «Ослиного хвоста», их непримиримая борьба с другими течениями в мемуарах Лившица складываются в настоящий мир – яркий, но весьма упорядоченный. Автор излагает историю нового искусства не в виде непрерывной череды анекдотов из жизни футуристов, но остроумного и серьезного рассказа о том динамичном периоде «бури и натиска», который пришлось пережить почти всем представителям русского авангарда в борьбе за новое слово.

«...Как объяснить этим наивным позитивистам, прочно усевшимся в седле своего “сегодня”, что новизна – понятие относительное, что холсты, поражающие глаз необычностью красок и линий, через четверть века войдут во всеобщий зрительный обиход, утратят всякую странность, как это случилось с “Олимпией” Мане, в которой мы тщетно стали бы искать признаков “левизны”, возмущавшей ее современников?».

Парадоксально, но сам Лившиц писал стихи совсем не футуристические, скорее по-французски эстетские. Переводами французских символистов и парнасцев он и прославился в 1930-е. Лившиц был расстрелян 21 сентября 1938 года по ленинградскому «писательскому делу».

Александр Бенуа. «Мои воспоминания»

Александр Бенуа «Мои воспоминания»В «Полутораглазом стрельце» Лившиц упоминает Бенуа среди эстетов, травящих новое авангардное творчество. Но «Мои воспоминания» Александра Бенуа ярко описывают жизнь другого художественного лагеря Серебряного века – художников объединения «Мир искусства». Во многом благодаря Бенуа, Баксту, Добужинскому, Дягилеву, Лансере, Рериху, Сомову, Философову в России сформировалась именно та необходимая база, на которой культура Серебряного века могла взрасти и развиться. Журнал «Мир искусства» был одним из первых среди модернистских толстых журналов; художественные выставки мирискусников, хоть и не производили столь больших скандалов, как позже у футуристов, но одними из первых заявляли о модернистских формах в искусстве (в противовес академизму и передвижникам); дягилевские балетные сезоны прославили Россию на весь мир. О том, как формировалась эта артистическая среда, пишет Бенуа, один из главных организаторов и идеологов этого художественного объединения.

«Мои воспоминания» также примечательны и тем, что, помимо рассказа о событиях эпохи, мемуары художника иногда рисуют чрезвычайно живописные петербургские пейзажи:

«...Вспоминая наши тогдашние блуждания по соседним кварталам, я не могу не остановиться с умилением на всем том, что эти кварталы Коломны содержали в себе замечательного – начиная с чудесного собора Николы Морского, золотые маковки которого в белой ночи так торжественно блистали на фоне лиловатого востока, а высокая стройная колокольня тянулась в опрокинутом виде в тихо колеблющихся водах. Я подолгу мог любоваться, как это отражение колышется, плавно извивается, выпрямляется или дробится и распадается... Большой театр в это время уже не существовал (вернее, его ломали, и на месте этого “Храма Аполлона” воздвигалось уродливое здание Консерватории), но продолжал стоять нетронутым Мариинский театр, каким его построил дед. А как живописны были наши оба рынка: Литовский и Никольский с их бесчисленными аркадами, сводчатыми переходами и высокими красными крышами. Два из девяти мостов в нашем квартале, перекинутые через каналы – Крюковский, Екатерининский и Фонтанку, – все еще были украшены гранитными обелисками. Весной вся наша довольно пустынная и чуть провинциальная Коломна насыщалась дивно-горьковатым запахом только что распустившихся берез Никольского сада, а летом сладким, дурманящим ароматом цветущей липы».

Андрей Белый. «На рубеже двух столетий» (воспоминания в трех книгах)

Андрей Белый «На рубеже двух столетий»Чтобы окунуться в эпоху, желательно не только знать действующих лиц, основные события, расстановку сил, реалии, но и погрузиться в мироощущение века и его язык, проникнуться духом времени. Все это в избытке содержится в мемуарах символиста и мистика Андрея Белого. Они очень близки к его лирической прозе, и поэтому часто место достоверных портретов и запротоколированных событий занимают их авторские мистические или поэтические воплощения, так что многое из рассказанного Белым лучше проверять. Но в целом можно быть уверенным в том, что дух Серебряного века – эпохи жизнетворцев, мечтателей и разочаровавшихся идеалистов – тонко передан автором. И, конечно, можно наслаждаться поэтической прозой Белого:

«...Эти влияния – газообразные выделения химического процесса, возникавшего от пересечения, столкновения и сочетания людей, отплывших каждый на собственной шлюпке от старого материка, охваченного землетрясением и выброшенных на берег неизвестной земли для решения вопроса, Индия она иль... Америка; жизнь вместе этих колонистов, подчас вынужденная, провела черту в биографии каждого; каждый из нас – человек с двойной жизнью; жизнь “до” и жизнь “после” отплытия имеет разную судьбу...»

Владимир Пяст. «Встречи»

Владимир Пяст «Встречи»Имя Владимира Пяста (Пестовского) не слишком известно широкому читателю, однако в филологических кругах его воспоминания очень ценятся. Пяст – поэт-символист, многие годы читал публичные лекции о современной поэзии, являлся одним из конфидентов Блока, завсегдатаем «Бродячей собаки», состоял в «Академии стиха», первом «Цехе поэтов» и вместе с ними был послан к черту футуристами. Событий он описал достаточно, но особенно подкупает ответственность, с которой Пяст подходит к делу мемуариста, и то живое и немного наивное негодование, которое автор испытывает даже два десятилетия спустя:

«Кстати: когда футуристы выпустили к приезду Маринетти брошюрку, в которой гостеприимно облаяли гостя, своего духовного, так сказать, отца, они мимоходом лягнули и поэтов, примыкавших к “Аполлону”, назвавши их, помнится, “Адамами в манишках”. Это прозвание было бы метким, если бы тут были перечислены не те имена: а то вот и автор этих строк попал в этот список футуристической листовки, а между тем он не примыкал к “Аполлону”, был слабоват насчет манишек и никогда не претендовал на имя Адама».

«Встречи» в 1997 году переиздал и замечательно откомментировал Роман Тименчик, что еще лучше помогает понять атмосферу эпохи.

Маргарита Волошина-Сабашникова. «Зеленая змея»

Маргарита Волошина-Сабашникова «Зеленая змея»В Серебряном веке создавались не только новые формы искусства, но и общественного и бытового поведения. Тройственные союзы стали нормой жизни для артистической богемы: супруги Зинаида Гиппиус и Дмитрий Мережковский жили с Дмитрием Философовым, Любовь Менделеева от Блока несколько раз уходила к Андрею Белому, Маяковский и чета Бриков также делили совместный быт. О еще одном союзе, замешанном на чрезвычайно модной в то время густой антропософской закваске, рассказывается в мемуарах «Зеленая змея». Его участники – поэт–философ Вячеслав Иванов, его жена, писательница Лидия Зиновьева-Аннибал, и молодая художница-штейнерианка, жена Максимилиана Волошина, Маргарита Сабашникова. Те же отношения послужили материалом и для первого русского лесбийского романа «Тридцать три урода» (автор – Зиновьева-Аннибал), но и эти воспоминания читаются как увлекательный любовный (и философский!) роман:

«Вскоре я осознала, что Вячеслав любит меня. Я сказала это Лидии и добавила: “Я должна уйти”. Она же, давно уже знавшая об этом, возразила мне: “Ты вошла в нашу жизнь и принадлежишь нам. Если ты уйдешь, между нами навсегда останется что-то мертвое. Мы оба не можем потерять тебя”. Потом мы говорили втроем. У них была странная идея: если два человека, как они оба, стали настолько единым целым, они могут любить третьего. <...> Такая любовь является началом новой общности людей, даже новой церкви, в которой эрос претворяется в плоть и кровь. Так вот каким было их новое учение! “А Макс?” – спросила я. <...> “Ты должна выбрать, – сказала Лидия, – ты любишь Вячеслава, а не его”. Да, я любила Вячеслава, но не понимала, почему моя любовь к нему исключала Макса».

Нина Петровская. «Разбитое зеркало»

Нина Петровская «Разбитое зеркало»Каждый мало-мальски уважающий себя представитель культурной богемы начала прошлого века должен был пройти и сквозь школу мистицизма, оккультизма и спиритизма. Об опытах проникновения в запредельное рассказывает Нина Петровская – поэтесса, переводчица, любовница Бальмонта, Белого и Брюсова. Последний в своем мистическом романе на темы из средневековой жизни вывел Петровскую под именем одержимой духом Ренаты (в других персонажах узнаются и Белый, и сам Брюсов). И в своих мемуарах писательница подробно описывает спиритические сеансы, свидетельницей которых она становилась:

«– Перестаньте! Теперь начинается! Тише! – просит кто-то басом.
Резкие сухие стуки снизу в крышку стола...
Сотрясается будка, беспорядочно звенят колокольчики, гудит гитара, точно бьют по ней кулаком.
Напрасно удерживает медиума своей уверенной и властной рукой Валерий Брюсов. Минский растерялся. Он первый раз в жизни попал на спиритический сеанс и, очевидно, волнуется. Но, вероятно, не желая сознаться в этом даже перед собой, он произносит какую-то резко скептическую фразу. И в тот же миг громко и непроизвольно вскрикивает неосторожный поэт, получив увесистый удар по щеке.
Шум, хаос, с кем-то истерика. Просят на время прекратить.
– Такое было ощущенье, точно ударили меня ногой в шерстяном носке, – наивно и рассерженно рассказывает Минский».

Корней Чуковский. «Современники. Портреты и этюды»

Корней Чуковский «Современники. Портреты и этюды»Имя Чуковского знакомо всем с юных лет, но не многие знают, что автор «Мухи-цокотухи» и «Айболита» был собеседником важнейших деятелей Серебряного века и активным участником тех событий. Чуковский один из немногих умел поддерживать отношения с самыми разными, порой враждующими людьми, поэтому герои его мемуаров – это и главные фигуры русского модернизма: Блок, Ахматова, Маяковский, Пастернак, Сологуб, Саша Черный, Тынянов – и, например, литераторы-марксисты: Макаренко, Луначарский, Горький. Чуковский сумел подметить забавные черты своих героев, благодаря чему они выглядят не фотографиями, а живыми людьми: здесь Куприн красит зеленой краской голову бывшего смотрителя тюрьмы, Луначарский обсуждает декрет о введении в России многоженства, а Маяковский неожиданно оказывается тонким ценителем иностранной литературы. К такому эффекту мемуарист стремился сознательно:

«Я боюсь, что у меня получится слишком пресный и постный образ елейного праведника, вместилища всех добродетелей – не портрет, а скорее икона. Спешу заверить, что Анатолий Федорович <Кони, знаменитый юрист> не имел ничего общего с этой утомительной и скучной породой людей».

Автор публикации: Александра Чабан.

Источник: Arzamas

Комментарии пользователей:

Комментирование доступно только зарегистрированным пользователям

Новости

Об экспонатах выставки «Беларусь и Библия» – в интервью с Александром Сушей на «Беларусь 3»

15 Окт 2018

Клинописные таблички возрастом до 5 тысяч лет, Библии с гравюрами Альбрехта Дюрера, Сальвадора Дали и других знаменитых художников, свитки Мертвого моря, книги Гутенберга, Лютера и Скорины – в музей книги Национальной библиотеки Беларуси привезли экспонаты, которые стоят миллионы евро в денежном эквиваленте и не имеют цены в культурном.

Новости Национальной библиотеки Беларуси

Новые экспонаты на выставке «Беларусь и Библия»

15 Окт 2018

На международной выставке «Беларусь и Библия» появились новые интересные экспонаты – рукописи переводов Евангелия, сделанные Михасём Мицкевичем, младшим братом Якуба Коласа.

Новости Национальной библиотеки Беларуси

Юные искусствоведы на выставке «Беларусь и Библия»

15 Окт 2018

Международную выставку «Беларусь и Библия» посетили участники народной художественно-образовательной студии «В гости к Тюбику» Национального художественного музея Республики Беларусь.

Новости Национальной библиотеки Беларуси

Находки археографической экспедиции главной библиотеки Татарстана

15 Окт 2018

С 24 по 30 сентября состоялась традиционная археографическая экспедиция в Арский район Татарстана, организованная Национальной библиотекой Республики Татарстан с целью поиска и сбора сохранившихся рукописей и старопечатных татарских книг.

Новости библиотек